ju_fyn_chan (ju_fyn_chan) wrote,
ju_fyn_chan
ju_fyn_chan

еще рассказик

Выкладываю еще рассказ. Написала его пару месяцев назад. Мне он кажется охуенным нравится очень. 



Три сестры

Я посею горе во чистом поле,

Ты взойди, мое горе, черной чернобылью,

Черной чернобылью, горькою полынью.

Я ношу в себе свое будущее горе, бережно ращу его, как моллюск жемчужину. Я пою ему, баюкаю, кормлю своей плотью. Днем горе спит, ночью начинает ворочаться, постукивать изнутри маленькой пяткой. Я смотрю в потолок, я считаю до ста, встаю, завариваю ромашковый чай. Я – дом, который скоро опустеет, я – венерина мухоловка, несущая в себе живое, которое вот-вот станет неживым.

Мое первое дитя, званное-жданное, росло внутри меня как по учебнику, врач из районной консультации хвалила: ишь, как ручками машет – тыча пальцем в черно-белую пульсирующую картинку на мониторе, и я вглядывалась в зыбкие серые пятна и, казалось, видела маленькую ладошку, шлющую мне привет. Двадцать недель дитя жило во мне, а потом передумало: я проснулась среди ночи, вокруг меня на постели расцветали огромные красные цветы, я проваливалась в черный водоворот, и выныривала на короткие мгновенья – от воя сирены, от пощечин женщины в белом халате, от тряски скорой на обледенелых ухабах. Мир вернулся тусклой желтой лампочкой под грязно-белым потолком. Я смотрела на нее и пыталась понять, где мое тело, и какое отношение эта лампочка и этот потолок имеют ко мне. Откуда-то сбоку появилось широкое, морщинистое женское лицо. Лицо сказало: пришла в себя? Ну хорошо, лежи-лежи. Бедная. Девочка у тебя. Была. «Я назову ее Карна», - сказала я.

Спи, дитя моё мило,

Будет к осени друго,

К именинам третьё.

Старуха представилась бабой Марой. Я нашла ее на краю глухого села – бездорожье, разбитая грунтовка, машину бросила в полутора километрах, дальше пешком – когда, казалось, экспедиция была провалена, и придется возвращаться в пыльный город с пустыми руками. Я уже месяц моталась по богом забытым медвежьим углам. Я готовила диссертацию «Архетипы переживания утраты и горя в русском фольклоре», работа шла к завершению, мне осталось написать главу о колыбельных на смерть детей. Это была загадка, которая мучала меня много лет: русские крестьянки пели своим живым детям песни с пожеланием смерти. Я обходило село за селом – в Калужской, Тверской, Тульской губерниях, - мне отвечали непонимающим взглядом, никто не помнил этих песен, кроме колыбельной про волчка, который утащит во лесок. «Езжай в Красную Навь, - сказала мне румяная старушка из аккуратного домика на краю очередного из бесчисленных одинаковых сел. – Там столетние старухи есть. Может, вспомнят чего». И неопределенно указала рукой в сторону леса.

Красная Навь представляла собой пяток покосившихся изб. На краю села из густого репейника торчал указатель: черные буквы «НАВЬ» и сверху приписано красной краской: «Красная». Баба Мара сидела на скамеечке перед своей избушкой и щурилась на солнце. Старуха была такая древняя, что казалось – она сидела здесь всегда, а это село и даже этот лес поставили вокруг ее сухой фигурки. «Колыбельных тебе, - проскрипела баба Мара. – Ну слушай». И запела неожиданно звучным голосом.

Бай, бай да люли,

Хоть сегодня умри.

Сколочу тебе гробок

Из дубовых досок.

«Карна и Желя – сестры, журба и кручина. В славянской мифологии – Карна – богиня утраты, Желя – богиня жалости и сострадания. В некоторых источниках упоминается третья сестра, Туга – богиня безысходного уныния. Ее имя старались не произносить – боялись накликать большую беду». Я сидела в пыльной аудитории и пыталась сосредоточиться на диссертации, но из головы не шла старуха Мара. Тогда, во время нашей встречи, я уже выключила диктофон и собиралась уходить – верста лесом, рукой подать, - как услышала: «Вижу три гробика. В каждом сидит по деточке. Первая -  кручина, вторая – жалоба, третья – скорбь. Три деточки уйдут от тебя, три сестры. А потом будет мальчик, он утешит».

Мое второе дитя, нежный цветок, розовая жемчужина, пробыла со мной девять месяцев. Я берегла себя, как садовник бережет редкое деревце, я смотрела на прекрасное, ела полезное, гнала из головы бабу Мару в кабинете психотерапевта. Моя прекрасная дочь родилась так легко и безболезненно, как будто, жалея меня, забрала всю боль себе. Она так и не вздохнула. И не заплакала; потом мне казалось – и это ради меня, чтобы сердце мое не разорвалось от боли. «Добрая жалоба-Желя», - мелькнула чужая мысль. Я тоже так и не заплакала. Я стояла у зеркала, смотрела в черные провалы на месте моих светлых глаз и не верила, что когда-то эту женщину занимало что-либо кроме горя.

Завтра мороз,

Снесут на погост.

Мы поплачем, повоем,

В могилу зароем.

Мое горе, мое третье дитя, растет во мне, как в песочных часах – песчинка за песчинкой. Я пою горю колыбельные, придумываю нежные имена, стараюсь не думать, не думать, не думать, но знаю: внутри меня девочка, и имя ей – Туга, безысходная печаль. Я выношу это горе до конца, превращусь в соляной столб, вернусь к жизни, перенесу потерю и не стану дожидаться утешительного мальчика. Я уеду в глухое село, сяду у покосившейся избушки и буду целую вечность глядеть в лесную опушку, в высокий репейник, густой сухостой, где зимой – белые мухи, а летом – яркие бабочки, прирасту, прорасту, пущу корни, и больше не будет ни печали, ни воздыхания, а лишь рассвет, закат и покой .   



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments